Полина КупчаЧерез блокпосты на въезде в некоторые населенные пункты, через обгоняющие меня пикапы с пулеметами, через вой сирен, под который порой приходилось спать.
Через киоски, в которых вместе с военными покупала кофе или сигареты, через кладбища, в которых над свежими могилами развевались флаги, через боль матерей, потерявших детей на фронте.
Через глаза вымотанных людей, через протезы ветеранов, через забаррикадированные окна, через расклеенные в городах фотографии погибших.
Но, тем не менее, ничего не сравнится с пережитым мной в ночь с 13 на 14-ое мая, когда Украина подверглась «одной из самых массированных атак после начала российского вторжения».
В ту ночь, когда Россия прибегла «ко всем имеющимся в распоряжении средствам» — от крылатых и баллистических ракет до ударных дронов и реактивных беспилотников, — я находилась прямо в центре Киева. И впервые ощутила, что смерть уже не нечто далекое, а то, что в любой момент может проникнуть в окно после прогремевших взрывов.
В ту ночь я поняла, насколько хрупкой становится жизнь, когда фронт уже не просто точка на карте, а действительность, разрушающая стены, сон и разум.
***
Мы — группа журналистов из Молдовы, Грузии и Армении, находившиеся в Украине с ознакомительным визитом. Наша поездка началась сразу же после продлившегося несколько дней перемирия, на котором Москва настояла для проведения приуроченных к 9 мая праздничных мероприятий.
В белой «маршрутке» мы едем из Одессы в Киев. В течение почти шестичасового пути мои коллеги бурно обсуждают тему войны. Наиболее опытные, конечно же, организаторы — украинские журналисты, которые делятся своим печальным и ужасающим опытом. Время от времени разговоры прерываются песнями, такими как «Путин — **йло» или «Русский военный корабль», а иногда — теплыми и душевными рассказами о семье и доме.
Неожиданно мы останавливаемся у поля, на котором растет рапс. Желтые цветы словно щекочут свинцовое небо. Вместо английского cheese мы выкрикиваем «Слава Украине» и делаем на память несколько снимков на почти символическом фоне войны и противостояния.
В Киев прибываем примерно в 10 вечера. Город встречает нас освещенными улицами, громадными зданиями и баннерами о войне. Его красоту я открыла для себя еще в 2016 году, когда приехала туда на пару дней на концерт группы Scorpions. И через десять лет Киев остался таким же: кокетливым, живым и величественным.
Я спокойно любовалась прекрасной архитектурой и людьми, продолжавшими как ни в чем ни бывало наслаждаться вечером на бульварах или в кафе. Увы, мне было невдомек, что меньше чем через сутки этот же город будет извлекать тела из-под обломков и оплакивать погибших.
***
Резко просыпаюсь — меня разбудило оповещение о тревоге, отправленное через украинское приложение на телефоне. Сообщение приходит за несколько минут до того, как в небе появляются российские дроны и ракеты. Это означает, что надо спуститься в самое ближайшее укрытие.
Я смотрю на полученное сообщение, а в это время резкий звук сирен на улице проникает в гостиничный номер. На часах почти час ночи. Пытаюсь не обращать внимание на полученное оповещение. По сути, я слышала уже столько сирен — пронзительных, гнетущих, зычных или, наоборот, визгливых…
«Познакомиться» с их воем мне довелось еще в первые дни полномасштабного российского вторжения, когда я находилась в Одесской области и готовила материал о жизни украинцев с бессарабскими корнями. Хотя из чувства самосохранения мне надо было придерживаться по меньшей мере «правила двух стен», когда выли сирены, я с ними не считалась.
Впрочем, тогда война казалась чем-то происходящим преимущественно с другими —героями моих интервью, с людьми, которые хоронили своих родных, людьми, которые бежали из своих домов или которые видели, как бомбардировки уничтожают их города. Я же только проходила «сквозь» войну с диктофоном и фотоаппаратом в руке, питая иллюзию, что расстояние меня защищает.
Выть сирены начали еще днем – их звуки периодически доносились из установленных в Киеве динамиков. Однако матери продолжали спокойно гулять со своими детьми, катающимися на самокатах, несли полные пакеты из магазинов, шли медленно и даже не покидали середину пешеходных улиц.
Вот почему, опираясь на опыт таких предупреждений о воздушной тревоге, после которых ничего не происходило, я продолжаю просто лежать в постели и спрашиваю себя: Какова вероятность, что нынешней майской ночью, когда каштаны стоят в цвету, а звезды начинают медленно меркнуть на небе, со мной может что-то случиться?
Сколько раз я бывала в Украине, никогда не думала о смерти как о чем-то неизбежном или, по крайней мере, как о чем-то весьма вероятном. Никогда не рассматривала смерть как важную составляющую моих журналистских будней. Ни когда пересекала границу в Серпневом, ни когда пересекала границу в Тудоре, ни когда пересекала границу в Паланке. Быть может, это объяснялось тем, что фронт всегда казался мне чем-то далеким, находящимся в сотнях километров, как глухой шум, который никогда тебя не достигнет.
Лежу в кровати, но сомнения не дают мне спокойно заснуть. В голове крутится сказанное президентом Украины Владимиром Зеленским, который еще днем предупреждал, что ночью всем надо быть готовыми, так как россияне ударят со всей силой. В течение дня было выпущено почти 900 дронов, а в результате погибло несколько человек и десятки были ранены, но, как ожидалось, последуют и ракетные удары.
На ум приходят и слова моей сестры, которая с укором посмотрела на меня, когда я сообщила ей, что отправляюсь на семь дней в Украину. Я впервые видела, что она невероятно сильно переживает за меня. «Ты едешь как раз после 9 мая, когда россияне будут атаковать безжалостно, особенно после разгрома и унижения, который Путиным потерпел из-за подписанного Зеленским президентского указа, разрешающего кремлевскому лидеру отпраздновать свой День Победы. Не то, чтобы россияне были когда-то менее безжалостными, но, все же…», — заявила мне сестра без обиняков.
Для таких случаев у меня всегда было в запасе готовое возражение: «В Украине уже четыре года и три месяца идет полномасштабная война. Значит, у меня нет права роптать или быть трусихой». Увы, это первый случай, когда во время моего пребывания в Украине мои собственные слова не способны убедить даже меня.
Тем не менее я закрываю глаза и пытаюсь поспать еще пару часов, но чувствую, что чем громче становится вой сирен на улице, тем сильнее начинает колотиться мое сердце. Изменяется и ритм моего дыхания: оно учащается, становится более прерывистым, словно понимает угрозу раньше разума. Я мысленно «отключаюсь» и для сирен, и для чувств, которые все настойчивее пытаются «достучаться» до меня.
Разглядываю густую темень в номере, а к горлу подступает тяжелый, словно морской узел, комок. Я просто переворачиваюсь на другой бок, лицом к стене и спиной к окну, как будто бы простая смена положения способна защитить меня от происходящего на улице.
«Если ударной волной выбьет окна, хотя бы не останутся порезы на лице, а будут только на спине», — подумалось мне «на автомате». Что ж, мысль, конечно же, нелепая.
Мне удается задремать.
***
На часах 1:20. Я резко просыпаюсь из-за нового уведомления о воздушной тревоге. Смотрю на экран телефона. Предыдущее оповещение еще не отменили, а приложение сообщает о новой воздушной тревоге и предупреждает, что мне надо отправиться в ближайшее укрытие. Я сбита с толку. «Неужели может поступить новое оповещение, если предыдущее еще в силе?!».
Сейчас я проявляю поистине ослиное упрямство и отказываюсь вставать с постели. И не потому что мне лень взять желтую сумочку, в которой уместилось все, что подтверждает мою личность, — документы, деньги и портативное зарядное устройство, надеть плащ и обуть ботинки, да спуститься в оборудованное в гостинице укрытие, а потому что мне не дают покоя услышанные днем истории.
Женщина из Мариуполя призналась мне, что она перестала спускаться в укрытие, когда слышит сирены, а украинский военный тоже сказал, пожимая плечами: «Я уже не прячусь». Возможно, что неким нелепым образом и неосознанно часть их усталого спокойствия передалась и мне. Как некая негласная солидарность с теми, кто переживает подобные ночи уже столько лет. Или же, возможно, как глупая иллюзия, что раз они столько времени выстояли, то и я способна выдержать несколько воздушных тревог майской ночью.
«Расслабься, ты столько раз слышала сирены, каждый раз не обращала на них внимание, и с тобой никогда ничего не случалось. Вероятность того, что именно нынешней ночью все будет иначе, ничтожная».
Закрываю глаза, глубоко вздыхаю и вновь впадаю в дремоту.
***
На часах 1:55 и оповещение о воздушной тревоге разбудило меня в третий раз. Двери соседних номеров сильно хлопают, на фоне воя сирен я слышу быстрые шаги торопящихся людей, которые раздаются по коридорам. Их звук кажется даже более пугающим, чем собственно вой сирен. Так идут люди, которые уже не торгуются с угрозой, а спускаются в подвал, подгоняемые чувством самосохранения.
Смотрю на экран телефона и уже ничего не понимаю. «Прошло всего несколько минут и опять отправили оповещение? Так быстро? Каждые 10 или 15 минут? Боже, да что же такое происходит?».
Моя логика по-детски простая: когда отправляют уведомление, оно длится полчаса и все. Затем, уже через несколько часов, отправляют другое, а потом, через несколько дней, третье. Примерно так происходило, когда я раньше приезжала в Украину: редкие сирены, которые раздавались кое-где, поэтому казались чем-то абстрактным, а не чем-то, воющим беспрестанно и никак не дающим уснуть.
Скрежещу от досады зубами и переворачиваюсь с одного бока на другой, сжимаю в руках скомканное одеяло, но не поднимаюсь с постели. «Да не пойду я в этот подвал». Успокаиваю себя тем, что, возможно, это последняя воздушная тревога, а те, кто сейчас находятся в убежище, только пожалеют о том, что не поспали в нормальной кровати, а только дремали на стульях или же просто лежали в неудобном положении на полу, не отрывая глаза от телефонов и прислушиваясь к звуку сирен.
И все же не могу избавиться от ощущения кома в животе, ни от бешенного стука сердца, ни от прерывистого дыхания. Наоборот. Эти ощущения как будто даже усиливаются, словно волна, которая вот-вот накроет тебя.
Лихорадочные беспорядочные мысли перемежаются то с легкой дремой, то со звуком сирен, который напоминает лай шакалов в лунные Вальпургиевы ночи. Мой мозг балансирует между сном и страхом, погружаясь в какой-то тяжелый туман, в котором уже и логика перестает работать. И меня начинают одолевать сомнения.
Экран телефона «покраснел» от оповещений и мигания рупора, обрамленного в желто-синюю рамку, который непрерывно отправляет сигналы о воздушной тревоге. Я полностью сбита с толку и из-за сна, прерываемого воем сирен, и из-за страха, который постепенно проникает все глубже, словно олененок, прячущийся от охотника в густой и сочной траве. Увы, в ту ночь охотник не был простой метафорой. Он летел где-то над Киевом во тьме, сея смерть.
У меня промелькнула мысль, не дававшая мне покоя весь день, но которую я, в силу своего невежества, загнала поглубже еще утром, когда люди в Киеве непрерывно получали оповещения о воздушной тревоге: а что если этой ночью не обойдется только воем сирен? Прогоняю эту назойливую мысль и опять ложусь. Веки у меня словно налиты свинцом. Я еще сильнее сжимаю простынь у груди, как будто бы этот кусок тонкой ткани способен удержать войну на расстоянии.
На улице переполох. И в моей душе тоже переполох. Город уже не спит, а мой разум тоже не в состоянии полностью успокоиться.
На часах 2:00 — раздается сигнал о воздушной тревоге, сирены словно сошли с ума.
На часах 2:20 — раздается сигнал о воздушной тревоге, сирены своим воем как будто бы разрывают воздух над Киевом.
На часах 2:35 — раздается сигнал о воздушной тревоге, сирены, кажется, уже никогда не перестанут выть.
На часах 2:47 — …
***
Разразился сущий ад. Чувствую, как он раскрывает над Киевом свою страшную черную пасть. И я так отчетливо чувствую, что победить его у меня просто нет сил. Я буквально застываю в постели. Мое тело становится мягким словно тряпка, как будто бы некая невидимая сила пропускает меня через мясорубку.
Страх обрушивается на меня с жестокостью ракет, которые бьют по Украине, стирая с лица земли людей, дома и целые жизни. Страх разбивает меня на тысячи осколков. Я буквально скрючиваюсь. Пропала и моя псевдоброня отваги, и убедительные полные куража заявления, и полная романтики солидарность с теми, кто живет и выживает в этой войне. Остался только безжалостный инстинкт человека, который понимает, что смерть может добраться и до него.
Неизбежное, увы, произошло.
На улице вой сирен перемежается с оглушающим звуком выстрелов. Взрывы, грохот, гул, рокот. Все вокруг трещит. Кажется, что стены дышат одновременно с ударами, а воздух вибрирует как перед обвалом.
Российские ракеты пронизывают темноту ночи и вокруг становится светло как днем. Я вижу в окне, как небо побелело, а звезды спрятались, словно испугались воцарившегося безумия. Складывается впечатление, что весь город поглотила бездна, извергающая огонь, взрывы и смерть.
Все выглядит настолько жестоким, диким и угрожающим, что мне кажется, что линия фронта проходит прямо мимо моей гостиницы. Меня охватил страх. Я никогда не представляла себе, что война для украинцев именно такая, то есть удушающая. Удушающая не только смертью, которую она несет с собой, но тем, как она проникает в твое тело, захватывает твой слух, твое дыхание и твои мысли, пока больше ни для чего не остается места.
Я размышляю вот о чем: если для меня все уже кажется таким невыносимым, хотя у меня есть возможность укрыться в убежище, а всего в паре километров стоят украинские военные, сбивающие дроны и ракеты и защищающие меня, то как же чувствуют себя на фронте юные бойцы, которые лишены всего этого и которым приходиться защищать самих себя? Каково спать месяцами, а то и годами у смерти под боком и под небом, которое ночью превращается в бешенного зверя?
«Если они в состоянии, значит, и я в состоянии».
Быстро встаю с постели. Подхожу к окну и открываю его. Кровь стынет в жилах. Вот она война. Я не просто слышу войну сквозь стены, не просто слышу о войне в новостях или в чьих-то рассказах. Я теперь ощущаю войну — живую, жестокую и разбушевавшуюся. Всего в нескольких сотнях метров от меня.
Я смотрю на красные огни, которые мечутся по небу, и почти неосознанным движением направляю камеру телефона на них: словно черти танцуют на небе, слившись в некоем траурном ритуальном танце войны. Из-за грохота и взрывов город буквально содрогается. Оконные стекла дребезжат.
Я закрываю окно. Гул моего сердца сильнее гула раздающихся на улице взрывов. Меня просто трясет. В такие мгновения исчезает все, что до этого казалось важным. Хватаю ботинки в одну руку и сумочку в другую и выхожу из номера.
***
Лифтом пользоваться нельзя, поэтому мне нужно пройти весь коридор, чтобы добраться до лестницы. Не успеваю сделать и пары шагов, как здание сотрясает, а окна начинают дребезжать. Я застываю на месте. Чувствую, как меня накрывает паника, а от сильного страха начинается кружиться голова. К горлу подкатывает тошнота. Мне хочется плакать, но здравая мысль тут же пересекает этот порыв: спрячься за несколькими стенами.
За моим номером начинается более узкий коридор, он немного в стороне от центрального коридора гостиницы. Бегу туда и прижимаюсь к стене, как будто холодный бетон способен превратиться в щит и уберечь от войны. Я чувствую себя настолько беспомощной и удивляюсь, какой маленькой стала всего за несколько минут. Такой маленькой словно я уже превратилась в сверстницу моей семилетней дочери, которая по ночам имеет привычку утыкаться носом мне в грудь, если видит плохой сон. Да только мне некуда спрятать свой страх — остается лишь уткнуться носом в бетонную «грудь» гостиницы.
Мне хочется заплакать, а, тем временем, здание продолжает сотрясаться от грохота. Окна дребезжат словно стучащие от холода зубы. На улице такая стрельба, что кажется, что фронт добрался до центра Киева. У меня нет ощущения, что стены вокруг меня защищают, поэтому хочется, чтобы кто-то был рядом со мной, взял за руку и сказал, что все будет хорошо. Приходит жестокое осознание, что если ракета ударит прямо по зданию, то от нас не останется даже мокрого места.
Стою, прижавшись к стене. От страха мысли в голове спутались, желудок скрутило, а сердце разрывается на части. И российские ракеты тоже разрывают ночное небо над Киевом. Землетрясение длится несколько секунд. В украинской же столице вызванное ракетно-дроновыми ударами землетрясение длится десятки минут. Все это время взрывы и стрельба не прекращаются, их гул пронизывает мозг, а ты просто-напросто перестаешь понимать, где заканчивается грохот на улице и где начинается грохот в твоей голове.
Собираюсь духом и направляюсь к лестнице. И именно тогда Киев охватывает новая волна рокота и разрывов. От ужаса я застываю на месте. Волосы встают дыбом. Отчаяние накрывает меня и лишает последних сил. И тут мне приходит в голову ужасающая мысль об одесской гостинице Bristol, пострадавшей от прямого удара ракеты. Картина той гостиницы всплывает у меня в мозгу, и я впервые задумываюсь о смерти как о чем-то неизбежном.
В такие мгновения смерть ощущается иначе. Неопределенная вероятность, который ты обманывал себя всего пару часов назад, начинает исчезать и превращаться в нечто весьма осязаемое. Оно становится даже вполне возможным. И, скорее всего, именно, когда ты ощущаешь ее столь близко, происходит что-то странное.
В центре того ада желание жить вспыхивает с такой яростью, что я просто пребываю в растерянности. На фоне взрывов и паники, пожирающей меня изнутри, я хочу только одного — жить, дожить до рассвета, вновь увидеть семью, обнять своего ребенка.
Глубоко вздыхаю и, двигаясь словно пьяный человек, мчусь к лестнице. Уже несколько месяцев меня беспокоит колено. Оно болит, если я его перенапрягаю, болит, даже когда поднимаюсь или спускаясь по лестнице, преодолевая всего несколько ступенек, но теперь я уже ничего не чувствую. Ни боли, ни усталости. Только животную волю к жизни. На фоне зловещего гула раздающихся на улице взрывов я быстро преодолеваю пять этажей с такой же скоростью, с которой российские ракеты, по всей видимости, падают на Киев, и, наконец, оказываюсь на первом этаже.
Там ни души. На ресепшен никого. Холодный свет падает на стойку и на брошенные компьютеры, словно все вдруг испарились из здания. Направляюсь к укрытию. Прохожу мимо охранника. У него экране монитора открыта карта Украины, испещренная красными линиями. Все линии направлены в сторону Киева. От увиденного у меня перехватило дух даже сильнее чем от взрывов. По всей видимости, удары наносятся по городу со всех сторон.
Охранник замечает меня и коротко бросает на украинском: «Парковка». Открывает мне дверь и я оказываюсь на улице. Там, где разверзся ад. Вижу лестницу и инстинктивно направляюсь к ней, но охранник окликает меня и отчаянно показывает жестами быстрее бежать к парковке. Я сбита с толку и напугана. Не могу понять, где, черт возьми, находится проклятая парковка. Хочется завыть от бессилия. Охватившее меня отчаяние лишило и последних сил, которые мне удалось найти в себе за последние несколько минут.
Примерно в пяти метрах раздается такой сильный хлопок, что я на несколько мгновений застываю. Сердце почти выпрыгивает у меня из груди. И тогда я понимаю, насколько невероятна и жестока борьба между страхом и желанием выжить.
Хотя вокруг царит полная неразбериха — шум, взрывы и паника, я понимаю, что это кто-то хлопнул дверью от парковки. Направляюсь в ту сторону, откуда раздался шум, и чуть не врезаюсь в группу мужчин, которые нервно курят на улице. Прохожу мимо них, открываю дверь и, наконец, оказываюсь в укрытии.
***
На парковке гостиницы тише, но эхо взрывов и выстрелов доносится и сюда сквозь толстые бетонные стены. В укрытии встречаю одного из своих молдавских коллег, который помогает мне найти стул. Нас там собрались десятки человек, каждый держит в руке телефон и смотрит потерянным взглядом, уставившись в никуда. Задаюсь вопросом, интересно, а им тоже страшно. Мой коллега подтверждает, что им тоже страшно.
Пытаемся побороть страх с помощью шуток, чтобы он стал меньше и более терпимым, но сколько бы мы ни обманывали себя, мысли все равно возвращаются к тому аду, из которого кажется не будет выхода. Мой коллега непрерывно читает на телефоне: «25 летят. 10 летят». Каждая новая волна ракет накрывает нас словно торнадо, которое вот-вот поглотит нас.
И тогда мозг начинает выдавать чудовищные мысли. «Если ракета попадет в гостиницу, из-под завалов нам не выбраться. По всей видимости, эта парковка нас не спасет. Мы будем погребены заживо под глыбами бетона». А эта мысль пугает меня даже сильнее собственно взрыва. Не страх перед мгновенной смертью, а страх перед возможностью медленной агонии в полной темноте среди людей, которые будут просить о помощи и которых никто не сможет вызволить своевременно. И, вопреки логике и здравому смыслу, я начинаю задаваться вопросом, а не лучше ли было остаться в гостиничном номере.
В таком напряжении мы пребываем почти два часа. Кто-то сидит на стуле, кто-то устроился на коврике, кто-то в машине. Кто-то тихо беседует, кто-то молчит, кто-то выглядывает сквозь приоткрытую дверь и разглядывает небо, которое гремит и озаряется белесым светом каждый раз, когда сбивают ракету. Время словно застывает до следующей сирены и до следующего взрыва.
Усталость начинает одолевать меня все сильнее. Мне хочется спать, но мозг «выдает» очередную порцию мыслей. Я понимаю, что страх многолик: мы чувствуем страх обеднеть, страх оказаться брошенным, страх оказаться в одиночестве. Но существует и особый страх, который до этого был знаком мне только понаслышке. Это страх войны. Это ужасный страх.
Пока здание продолжает сотрясаться от каждого взрыва, а я задаюсь вопросом, суждено ли мне пережить эту ночь, меня начинают одолевать и другие странные мысли: о смерти, о жизни, о войне.
Я размышляю о том, что смерти отведено свое естественное место на земле. Что люди должны покидать этот мир на старости лет, один за другим, как заведено по законам мироустройства. Однако мы, люди, изменяем установленный порядок, ведь во время войны смерть обретает наш облик: она жадная, ненасытная, развращенная от избытка власти.
И я вижу смерть везде: в именах, написанных на номерных знаках военных автомобилей, среди роскошных автомобилей и в автобусах, полных уезжающих на фронт солдат. Я вижу смерть, стоящую на одной заправке с нами, пьющую кофе с нами, садящуюся в поезда, сидящую на вокзалах, пребывающую в больницах, скрывающуюся в телефонах людей, ждущих сообщения, которое, может оказаться, они никогда и не получат.
И тогда мне вспоминается пьеса «Мамаша Кураж» Бертольта Брехта. В ней рассказывается о вдове, которая воспринимает войну как источник дохода, но которая в итоге теряет своих детей из-за вооруженного конфликта. В нашем выпускном спектакле в Академии искусств я играла в этой пьесе главную роль, а теперь задаюсь вопросом, было ли это простым совпадением.
Тогда о войне я знала только по тексту пьесы, по таким репликам, как «Будь проклята война!», по метафорам и по сценам, которые мы играли во время репетиций. Однако сейчас в подземной парковке в центре Киева выражение «Будь проклята война!» звучит не только как реплика, произнесенная со сцены, а как удушающий лейтмотив ночи, которая, кажется, никогда не закончится.
И насколько отличается война на театральной сцене от настоящей войны! Тогда мне казалось, что могу сыграть страх, отчаяние и боль, но только сейчас осознаю, как плохо, оказывается, я понимала эти чувства. Я понимаю, что если мне когда-нибудь еще выпадет возможность подняться на сцену в роли той сумасшедшей женщины, я сыграю ее совсем иначе.
***
Несмотря на путаницу мыслей, которые роятся у меня, я замечаю, что некоторые из находящихся на парковке людей уже направляются к выходу. На улице светает и наступила тишина. Почти неестественная тишина после стольких часов ада. Мое сердце трепещет от радости. «Я справилась! Я выжила! Я живу!».
Мчусь на первый этаж. Лифты опять заработали, а это сигнал того, что город хотя бы на несколько минут задышал свободно.
Оказавшись в гостиничном номере, я уже больше не ложусь. Начинаю лихорадочно паковать чемодан. Хотя почти пять утра, спать мне уже не хочется, но даже если бы и хотелось, я бы не стала ложиться. Теперь мои мысли только о том, как успеть уложить в чемодан все вещи. Чтобы у меня хотя было все готово, если последует еще одна волна ракетных ударов. Собираю вещи. Умываюсь. Привожу себя в порядок. На все это уходит примерно полчаса. Ставлю все сумки у двери. Готова выбежать из номера в любую секунду.
Открываю окно. С улицы доносится пение птиц. И тогда я говорю себе практически со слезами на глазах: «Боже, наконец-то мир». Мне хочется расцеловать небо. Расцеловать Бога за, что Он не забыл нас. И крепко прижать к груди украинцев.
Еще живо переживая все события минувшей ночи, я ложусь в постель, конечно же одетой, намереваясь еще немного подремать. До семи часов, когда смогу спуститься в кафе и взять там себе три порции крепкого кофе, остается еще час. Спокойно засыпаю. Солнечные лучи нежно ласкают меня, а я словно оказываюсь в маленьком оазисе мира и покоя.
Спустя десять минут резко просыпаюсь от грохота. Он настолько сильный, что от ошеломления и испуга я едва не заработала разрыв сердца. Практически инстинктивно подхожу к окну, хотя понимаю, что риск велик. Из здания, расположенного буквально в двух шагах от нас, поднимается тяжелые и белые столбы дыма, а в воздухе раздаются выстрелы.
Я начинаю плакать. Не от паники и не от слабости. А от осознания того, насколько хрупок мир в охваченном войной городе. И я спрашиваю себя, как же удается украинцам жить в этом кошмаре и выдерживать, если здесь порой кажется, что и саму надежду уже разбомбило.
В ночь с 13 на 14 мая российская армия нанесла по Украине 731 удар, в том числе 56 ракетных и 675 дроновых (разными типами дронов), уточнили в Вооруженных силах Украины.
В Киеве, на который были главным образом нацелены удары, в их результате погибли 24 человека, в том числе трое детей, а 48 были ранены. В этой связи власти страны объявили 15 мая Днем траура.
*Изображения сгенерированы ИИ на основе реальных снимков